Флешка и марафон. Роман. гл. 6...

Глава шестая.

     Летом, с долгой, утомительной по жаре дороги, спросонок, -  двухгодовалая       внучка, наверное, чуть лукавя, спросила.
-Ты кто?
Я посмотрел на себя в зеркало: седой, небритый, уставший. Подумал: «Действительно, кто я?»
Она проснётся окончательно, прижмётся ко мне. Конечно, узнает.
Пролетят годы, и неизбежное произойдёт. Боюсь вопроса из будущего. Взглянут на фотографию, спросят: «Это кто?» - и объяснить будет некому.

Как и многие рядовые жители города, мой литературный наставник  покинул жизнь незаметно. Хотя оставил в назидание свою главную книгу. Я вспоминаю его: неброского, неяркого, но написавшего тексты почти Екклесиастовские.
Я, невольно втянутый в чужой марафон, где мне и номера не предназначалось, задумался: «Что такое “литература”? – словарь достал. – “Совокупность письменных произведений вообще”».
И всё. А как же: мыслить образами; разламывать жизнь и в этих разломах видеть истинное лицо человека? Я полистал записные книжки. Вот, у Гёте. “То, что меня радовало или мучило, или вообще занимало, я стремился превратить в образ, в стихотворение и тем сводить счёты с самим собой, чтобы исправить свои понятия о внешних предметах и успокоить свою душу”.
«Он не из наших, - подумал я о Юрии, хозяине флэшки. -  Скорее, из гостей марафона, коих немало понаехало с других городов и весей. Выронил случайно, потерял, ищет, а я лезу в чужую судьбу. Но почему Айрин и он всё ближе становятся мне? Или из наших, членов Союза писателей, но неизвестный мне?»
Потому что в последние годы всё меньше общаемся, а принимать в сообщество стали выездными секретариатами, чуть ли не без книг, тем более их обсуждений. И никакого тайного священного голосования на общем собрании. Будто пришёл отец-хозяин и привёл в семью мальчика или девочку: «Вот, он (она) будет с нами жить. Сводный брат (сестра)!» - и всё. Может, и хороший человек в семье появился, только не понятно: зачем с чёрного хода, и почему я ничего не знаю о его жизни? Да и отец-то, давно уже не авторитет в собственном доме. Тут недавно пришёл пьяный в хлам, упал и обоссался посреди комнаты. Как к его внебрачным детям относиться?
Мой учитель не судил никого. Разве лишь внутри себя – власть. Но это было его личное, я мог только посочувствовать. Мы же говорили о литературе и людях, взявших на себя право создания ничтожной части немыслимой по объёму “совокупности”.  Он требовал от автора искренности и полного набора чувств, хотя бы в пределах прописанных древними стоиками в философском разделе “Этика”.
-Вторичность, неопределённость… - тихо говорил он, перекладывая листы очередного опуса. – Если у автора нет, то и у читателя чувств не будет. Я уже говаривал… - а рафинированный мальчик, похожий на япончика в неизменном респираторе, боящийся чужих людей, больше инфекции, даже не понимал, чего от него хотят. – Когда нет настоящего чувства, тут и слова-паразиты, будто микробы на страницы лезут, - он брал лист, переворачивал к нам. – Я выделил указательное местоимение “этот” и его производные. Они даже вместо существительного использованы. Видите, какая паутина получилась, - зрелище впечатляло.

О, местоимения! Сколько уже прошло лет, как выдавили из жизни наше литературное объединение, где каждый обладал собственным именем, а, собираясь, говорили: “мы”.
Но, как и в обществе: разделились на “они” и “мы”, - навечно, пока не вымрут два-три поколения.
По местоименной художественной прозе, да и публицистике легко определяется характер автора. Кто-то ни разу не использовал ответственного и откровенного “я”, только “он”, боясь описать лично им, пережитое. Другой по 20 раз упоминает себя великого и забронзовевшего в им же редактируемом журнале. Третий употребляет лишь “Вы” – так и не сказав подлецу, снобу высокопоставленному,  жёсткого “ты”.
А учитель завещал мыслить образами, конструировать образованную ими систему.
-Рита, что мы у тебя видим? Даже в названии заложено слово “колодец”. В рассказе же вместо образов – штампы, да неправдашние. Хорошую библиотеку из книг, купленных на макулатурные абонементы, не соберёшь. Брата героини в Магадан отправляют из западной части страны, это в наше время! Ложь. И не рецидивист он – не повторно же. Колодец должен быть рефреном в рассказе, центром произведения, главным героем, к которому должны тяготеть все образы. А у тебя колодец, лишь способ поведать читателю о деревенских сплетнях. Чистоты нет, светлости.
«Почему чужая история с найденной флэшки, так взбудоражила меня? Разбудила уснувшего было,  пишущего человека» - я не находил простого, ясного ответа. Но даже не в молодость потянуло, а глубже – в детство. Сел перед чистым листом и попытался вспомнить.

Деревня Кузеево жила опрятной и приветливой к своим коренным, но и другим – жителям. Запрятанная среди могучих лесов, она лишь с одной стороны, но до верхнего конца пронизывалась светлой, как неожиданный солнечный луч через кудрявую тучу – песчаной дорогой. Обочь неё тут и там покоились огромные и поменьше, бордового цвета, гладкие валуны: округлые и причудливых форм. Древние истуканы-памятники прошедшего ледникового периода.
Недалеко от прабабкиного дома стоял колодец. Настолько глубокий, что ворот, на который наматывалась чепь (так выражалась прабабка), под её звеньями виден не был. Только около ручки оставалась ледяная на вид, отшлифованная руками деревенских жителей, часть, обхватив которую ладонями, можно было тормозить раскручивающийся ворот и уже физически чувствовать ледяную гладкость поверхности и тепло других рук, прикасавшихся к ней.
Этими контрастами ощущений, возникавшим на границах сонного летнего зноя и зимней прохлады, разбуженных вдруг шумом падающей вниз бадьи, - меня восьмилетнего  и приманивало это сооружение посреди мира, в котором он теперь жил. Да ещё понизу сруба колодца лежали те самые камни, которые я подолгу рассматривал, гладил руками, лил на них воду, ощущая, как меняется не только цвет, но и тепло их.
Обычно под вечер, после утра, начавшегося с похода за грибами; продлённого ловлей карасей корзинами на бочагах; послеобеденного футбола в компании разновозрастных пацанов, - и в ожидании предночных прогулок по деревне за взрослыми и пения частушек, - я приходил к колодцу и подолгу, опустив голову внутрь, высматривал там что-то. Что-то – было глубоко, тёмно и таинственно. Как полуночные бабкины молитвы.
Всегда к вечеру хотелось домой к родителям, которые остались далеко в городе.
Это будет со мной и в будущем. Особенно в пионерских лагерях, когда на вечерней линейке-построении я грустил не только о родителях, но и родственниках, которых уже любил не по отдельности, а соединённых в одну большую семью.
Но сейчас был колодец и пацаны, дома которых – рядом. Мои высматривания из глубин, наверное, им были непонятны, впрочем, и мне самому.
-Домой хочешь? – спросил троюродный брат Санька. – За горохом айдати?
-Не хочется.
-Тогда в Быстрое сходим, ещё в футбол поиграем.
-Играли уже сегодня.
Санька перегнулся через сруб, видимо, намереваясь сплюнуть внутрь, но передумал и положил тяжёлую руку мне на плечо.
-Спрыгнуть слабо?
-Зачем? – не понял я.
-Бают, тоннель там внутри. Он как раз к тебе домой и ведёт. Пройдёшь по нему и с мамкой рядом окажешься.
И был момент, когда захотелось сделать это.
Но подумалось, что тоннелей там должно быть много: к разным родственникам, - не я один гостевал в деревне, и который тоннель для меня, не ясно. А ещё оставалась надежда, что родители почувствуют мою тоску и появятся, хотя бы на миг. Да и предлагали за прыжок неинтересно мало: ржавую гайку, да кочедык – штуковину для плетения лаптей.
Когда родительского щита надежды уже давно не стало, я прыгнул в своём романе, чтобы разыскать хоть кого в лабиринтах-тоннелях. Но, по Бытию: “И остался Иаков один.  И боролся Некто с ним, до появления зари…”

И был посредине деревни песчаный свет.
                И грелись им люди.
              Был для них колодец,
             Из которого они пили,
            И в гулкость которого
               Они вслушивались.
                    И смятению,
                      Мучению,
                     Робости –
                  Поддавались
                        Души
                          Их
                          …

Оказывается, я помнил всё на клеточном уровне.

     *      *     *

         23.04.08. из России, от Юрия – Айрин.
Ира, совсем я заморочился с письмами. Дома могу читать, но не могу отправлять, потому что я привык писать отдельным файлом, а не сразу с эл. почты.  В общем, сегодня открыл почту, одно твоё письмо прочитал, но распечатать не могу, два письма куда-то пропали от 21-го, твоих. Короче, даже объяснить не могу всех этих глупостей технологических. Надо свой компьютер в порядок приводить.
Письмо это будет коротким, что-то настроение у меня неважное, а портить его другим людям не хочу, тебе тем более, вы же не при чём там в Ч. Нужны вам мои проблемы.
Про дочерей ничего объяснять не буду, тем более про младшую. Слов таких не существует, даже если десять языков в один сложить. Нормальные все, только не везёт как-то. А я помочь не в силах. Я лучше потом, исподволь как-нибудь тебе расскажу.
Стихи тебе разные посылаю,  что бы показать, что не только стишки могу писать.
Я немного, дня два-три помолчу, соберусь с мыслями, глядишь, и чёрная полоса пройдёт. Ты не бери в голову. Что есть, того уже не поправить. Жить надо с этим. Если можно от 21.04. два последних письма снова послать, сделай. Я по безграмотности их стёр, не успев прочитать.
Экспериментатор хренов.
Скоро месяц, как позвонил Гусев и сообщил “благую весть” о том, что ты разыскалась. Поздравляю. Себя в первую очередь.   Ю.
                                                                                 
          И13.  23.04.08
Привет Юра! Не морочься с письмами, как будет настроение, так напишешь. Ну, а с проблемами... по себе знаю, иногда бывает так тошно, со своими  не обо всем можно говорить, а иногда совсем посторонний человек, "вывалишь" ему свои проблемы и вроде легче, главное - выговориться. Я, вроде, и не совсем  посторонний, смотри сам. Письма восстановить не могу, отправленные я не храню. Пока… все будет хорошо.

24.04.08. от Юрия из России,
Ирине Седых, когда-то Назаровой. В США.
Родная, здравствуй. Хотел помолчать, а не получается. Значит, так нужно кому-то. Высшему Разуму? От того стихотворения, что тебе послано в предыдущем письме, и написанном давно, сегодня получилось продолжение, тогда, в целом, получится так:


Разложил  листок –
Чистый, как  исток.
Я когда-то мог
Всех любить, как Бог.
Мог, да не любил,
Может, не умел.
Господь не пособил,
Сам не захотел?

Ты звонила и говорила о каких-то лекарствах. Сейчас и у нас их достаточно, но разве Нуриева они спасли? Вот и боремся за жизнь младшей дочери, будто это реально. А ещё надо писать оптимистические произведения. Чтобы в них люди видели выход. Пытаюсь, но так трудно. Все твои мысли об этой теме только по телефону, не в письмах. Очень это всё больное и личное. Жить надо, хотя бы ради внучек. Вот главное.
Досматриваю фильм “Апостол”. Миронов – актёр, в самом главном смысле слова. Думаю: я смог бы? Смог, если нужно моей стране. Только она об этом не знает. Я ей намекаю, кричу даже, не слышит.
Запад – вот наш теперешний апостол. Хотя ещё протопоп Аввакум писал, вздивиял  (взывал) диким голосом:
«Мы же, правовернии, сие ****ское (обманное, еретическое – старославянский Ю.) мудрование Римского костёла и вы****ков его, поляков и киевских уният, ещё же и наших никониян, за вся их нововводныя коби (колдовство, ересь – старославянский – Ю.) еретическия анафеме трижды предаём и держим от святых отец преданное неизменно всё» (Житие протопопа Аввакума “Из беседы второй”).  «Прости – не судя глаголю, к слову приключилося» (  у него же).
Пост проходит, а дальше что? В реального Христа, как человека – верю, а в единого, не осязаемого Бога – никак. Хотя у апостолов: «если ты признаёшь Христа, то как же ты отвергаешь Отца его?»
Это у нас с тобой предпасхальный разговор получается. Комсомольская проповедь. Вот как жизнь перевернула всё. Письма, которые посылаю тебе не со своей эл.почты, это в целях конспирации, чтобы никто не прочитал. Они и в моих архивах, получается, не значатся. Вроде, их и нет. Ты единственный хранитель.  “А тебе это надо?”
Опять следующий день наступает. Через полчаса – 25.04.08. Тебе ещё жить, да жить. Чудно. У тебя всегда в запасе почти полдня. И можно что-то поправить.
Слово Черномырдин у вас не принято, не корректно. Так что ты там осторожней с произношением. Это тебе не Узбекистан. Надеюсь, с юмором у тебя нормально? Ты же улыбаешься по телефону.
25.04.08. Тебе же. Отчество твоё сообщи. Буду знать, как отца звали, который тебя в Ташкент увёз. На 43 года. А ты что чувствовала тогда, можешь вспомнить? Меня в аэропорт не пустили, окружение твоё. И тогда казалось трагедией, и сейчас не смешно. Ты постепенно постарайся отвечать на мои вопросы, в письмах заданные. Я понимаю, что свалились они на тебя, как снег на голову, и всё же. Я тут текст выравниваю, под книгу кошу (или “косю”?), а недавно узнал, что приходит всё к тебе  в изуродованном виде. Хоть разница шрифтов доходит, али нет? Абзацы присутствуют? Вот и пошли роман, всё равно, что веник банный непостриженный.
Когда я к твоему имени разные “прилагательные” приписываю, ты пойми меня правильно. Я весь в том времени, когда было легко. Благодаря тебе. 
Что же это за чувство такое, которое столько лет хранится, даже если ты этого и не стимулируешь никак. Просто помнишь. Платье лёгкое, тонкое, и не скажешь “прозрачное”.  Думать об этом не думалось. Представить было невозможно, стыдно как-то.  Всё светлое, чистое… что это, Ириш?
Никто не знает. Даже я с тобой. У тебя внучки, которые родились от дочерей, а они как на свет появились?  Срам, да и только.
Получается роман в письмах, как у Чехова с Ликой Мезиновой.        Ю.

И14. 26.04.08
Привет, Юра! Я сегодня с раннего утра на кухне, возилась с тестом. Напекла пирогов:1.С капустой, 2.С яблоками,3.Рулеты с изюмом и орехами, 4.Куличи. Пирог с картошкой уже делать не стала, будет перебор. Завтра у моего семейства будет праздник живота, особенно Лешка большой любитель, а сама я их не ем. Правда пироги попробовали уже сегодня. Здесь две русские православные церкви, одна в Даун Тауне в Ч., а вторая недалеко от нас. В Даун Тауне службы идут на 2-х языках на англ. и русском, можешь себе представить "Отче наш" или "Господи помилуй" на англ.яз.? Кстати Бог, Господь на анг.яз.будет Gosh, God , а в самой церкви все так же как в России, такие же бабульки, только в шляпках и более ухоженные, да и молодежи больше, единственно на выходах написано на англ.яз.exit. Как у тебя дела, как настроение? Если твои проблемы как-то связаны со мной, ты скажи, я пойму, если что-то другое - то какая разница,  где жить - в Ташкенте, в Н-ске или в Ч.. Как говорила одна моя знакомая бабулька: "Стучите и вам откроют". Пиши, не теряйся. Ира.

          27.04.08 (23час.00мин.)
Общаюсь, но отсрочив, не отправив это письмо пока. Перечитал, подумал и решил ничего не править. Даже мат. Тем более – это прямая речь старообрядца.
Дни наступили для моей семьи тяжёлые, с безнадёжными диагнозами младшей, любимой дочери. Что тут скажешь. Надеюсь на Всевышний Разум и то, что он видит её желание жить теперь праведно.
Пасха сегодня. Обычно ездил на кладбища (у меня родители похоронены на двух разных). Кстати, к слову, наше кладбище «7-й микрорайон» - так оно называется, признано самым крупным в Европе. Но это не радует. Сегодня никуда не поехал, потому что все демонстрации надоели. У мамы был недавно (на её день рождения), а к отцу и к прабабушке съезжу на буднях. Лежал и писал повесть, которая идёт трудно, но часть (из задуманного) написана. Давно я её мурыжу, второй год, думаю, к осени закончу. А дальше что? Трудно с объёмной прозой выйти к издателю.
Ира, если хочешь написать что-то откровенное, можешь от руки и передать факсом, он у меня дома, но вечером, после 19-20 часов нашего времени, спешащего жить. Хоть почерк твой вспомню. Записки твои тайные, школьные – не сохранил. Каюсь. Много чего не сберёг, жалею теперь, но…  А ты свои письма не хранишь. Файл себе заведи, как у меня: «письма И. №1,2,3…» Это №17, а потом через дискету или диск, или флэшку -  в мир. Завтра, наверное, отправлю это послание, «Я так думаю…»                             Ю. 
                                                            

И15.  28.04.08
Юра, привет! Получила твое письмо от 24-28.04.08. Ты уж не молчи, лучше пиши. Ты спрашиваешь: "А тебе это надо?" - Надо.
А отчество мое - Брониславовна, а что касается моих чувств в момент отьезда - состояние, что жизнь кончилась, отчаяние  - вот так это воспринималось, как будто оторвали что-то живое, я всю дорогу ревела, приехала в Ташкент опухшая от слез. а тебе уже писала, что в Ташкенте долго не могла ни с кем близко сойтись. Что касается твоих писем, откуда ты взял, что они приходят в изуродованном виде? Все нормально и со шрифтами и абзацами тоже. Ну, а насчет "прилагательных" к имени хотелось, чтоб это было на самом деле так и не только в прошедшем, а и в настоящем времени тоже. А мои отправленные письма,  зачем хранить?
Я твои храню.
Фильм "Апостол" я тоже смотрела, тяжелые были времена, слава Богу в нашей семье это никого не коснулось, оба деда воевали и оба вернулись с войны живыми и здоровыми. Один дед (отца) был военным хирургом, другой артиллеристом, оба умерли в 60-х годах. Сколько читаю твои письма - не перестаю удивляться, какой ты коммунист и патриот до мозга костей. А про моего мужа-"коммуниста" я тебе уже говорила, все, оказывается,  было показное, до первого серьезного испытания. А насчет "черных" - не корректно не это, их здесь не принято называть неграми, это считается оскорбительным, они у нас - афроамериканцы. Слава Богу,  их не так много в нашем  саборбе,  у нас в доме живет одна черная семья, оба толстые до ужаса, но милые и порядочные люди.
Да, все хочу спросить - откуда ты так хорошо знаешь Жития Святых и Библию -  специально изучаешь?
Здесь везде много лозунгов "God bless Amerika", (храни Господь Америку), -  храни Господь и вас тоже…  Айрин.

          29.04.08. от Юрия надоедливого. Ирине Назаровой.
Ты позвонила не во время. Я был немного под шафе. Вот такая русская жизнь. Боялся, что ты позвонишь, а я буду не в форме, так и получилось. Хотя и не пью, вроде.
Голос твой меня поражает. Будто так и сидишь на задней парте,  я твой разговор с Аней Князьковой слушаю, а не учителя. Какие там уроки…
Всё остальное, что ты сумела понять из моих загадочных писем, к сожалению – правда.  Которую я и сам до конца не осознаю. Но живу с ней.
Вот уже семь лет.
Свыклись.
Стерпелись, как это не чудовищно звучит (вот и здесь буква “щ” сгодилась).
Задумал ещё одну искреннюю вещь. История частной жизни в письмах    
Это о нас, русских: и о тебе, и обо мне. Если благословишь. Какая-то симфоническая мелодия во всём этом, что происходит уже месяц.
Глубина подводная, молчаливая.
Им, героям, может и отпущено два-три года, но по разным причинам уже никогда не встретятся, а читателю так хочется… до слёз… Не случится, но это в финале. А пока читаешь, надежда есть. Читателю легче.
Прости меня, что “гружу” тебя лишними эмоциями, всё думается мне – твоё двусмысленное молчание девятиклассницы обещало будущее. Вот оно и пришло. Быстрее, чем моя бандероль с книгой, будь она неладна, наша российская почта.   “Наземный транспорт” – чего тут добавить.
Ты если кого упоминаешь в своих письмах, опиши, попробуй, чтобы я живого человека представил.
Когда я начинал жить с Лизой, мама её, женщина интеллигентная изнутри, от деревенской своей сути, пыталась меня иногда воспитывать. А я предостерегал: «Увековечу», - т.е. намекал на свои незаурядные возможности. Дурак был, и тебе повезло, что ты от меня в Ташкент уехала. Сейчас умнее стал, но не совсем.
Твои письма стали человечнее. Я их перечитываю и обнаруживаю даже то, чего там и не задумывалось.  Чего тебя чёрт занёс в такую даль?! Жили бы себе в Белоруссии, строили социализм, я бы подъехал, помог. Узбечка ты … (сама вставь слово, какое надумаешь).  Может быть, “моя”?

Я тебя в себя влюблю,
Даже если погублю,
Даже если разлюблю,
Но потом.
Если будет мне невмочь,
Свою глупость превозмочь,
Я исчезну сразу прочь,
На потом.
Я тебя к себе приближу,
Расскажу как ненавижу
Эту нынешнюю жизнь,
И потом?
Что теперь нас вместе держит,
Кто к чему сейчас привержен,
Столько лет и так отвержен,
Что потом?
Ничего потом не будет,
Каждый каждого забудет,
Засосёт болото будней,
А потом?..                                      Ю.


Рецензии